АЛЛА ДЕМИДОВА: «АКТЕР – И СКУЛЬПТОР, И МАТЕРИАЛ»


 
 
Ведущая актриса любимовской «Таганки», Раневская в эфросовском «Вишневом саде», Федра – у Виктюка, Медея – в постановке Терзопулоса. Снималась в «Зеркале» Тарковского и в «Настройщике» Муратовой, много лет собирает полные залы, читая поэзию. Алла ДЕМИДОВА всегда разная, но определение «Легенда сцены» – это несомненно про нее. 

– Алла Сергеевна, поздравляем вас с заслуженной наградой. Что для вас звание «Легенда сцены»?
– Ну что я могу сказать… Премии надо давать молодым. А такие «геронтологические» награды – это за выслугу лет. Долго жил, долго работал, долго что-то делал – надо ему дать…

– Долго и хорошо.
– Необязательно очень хорошо, но если очень долго, то почему бы не отметить. Но я считаю, что награждать надо молодых, потому что в молодости нуждаешься в поощрении, в поддержке: правильно ты выбрал дорогу или неправильно, ведь ты идешь, ты себя формируешь. А что сейчас? Что бы вы сейчас ни сказали про меня, вы меня не измените. И если что-то изменяется во мне, то это зависит от чисто субъективных вещей.

– Вы ведь сегодня одна из немногих актрис, кто занимается поэтическим театром. Осенью у вас состоялась поэтическая премьера в Петербурге, в декабре в Москве, в «Гоголь-центре». Вы делаете это вопреки времени?
– Меньше всего думаю о времени. И потом, что значит премьера? Я в Петербурге, как и в Москве, уже лет десять выступаю с поэтическими композициями. В Петербурге у меня две площадки: Большой зал филармонии (обязательно один раз в год) и Концертный зал Капеллы (два-три раза в год). В Москве две площадки: Московский международный Дом музыки и Концертный зал имени Чайковского. В Зале Чайковского скоро будут три концерта, потому что они предложили абонемент: «Золотой век поэзии», «Серебряный век поэзии» и «Современная поэзия».
У меня премьера каждый раз, даже когда я просто читаю Ахматову или Цветаеву. Я их читаю часто, но перед каждым концертом готовлю новую подборку стихов.

Вот вы говорите – время… Но я не понимаю, что такое время. Я только понимаю свои ощущения, свою вибрацию и свое желание прочитать то или иное стихотворение. А совпадает ли это со временем? Может быть, совпадает, потому что залы переполнены. Больше десяти лет я вела на канале «Культура» программу «Театр поэзии Аллы Демидовой».

Кроме того, я не одна. У Вени Смехова очень хорошие поэтические программы. Иногда я вижу молодых. Например, Чулпан Хаматова неплохо читает Цветаеву, а Костя Райкин – Самойлова. То есть молодые тоже выходят с поэзией к зрителю. Когда Антонова была директором Пушкинского музея, я ей предложила весной проводить поэтические четверги. И наряду с музыкальными декабрьскими вечерами, задуманными Рихтером, года три в Пушкинском проходили мартовские четверги. Туда я приглашала совсем молодых поэтов и актеров.

Саша Филиппенко очень хорошо читает прозу. Зощенко, например. И Смехов, и Филиппенко, и я – это всё таганковские дела. Потому что Таганка первая в середине 1960-х обратилась к поэзии, к литературе. В 1965-м появились «Антимиры», а потом – «Послушайте!», а потом – Пушкин, Есенин и т.д.

Во-первых, все знаменитые поэты-шестидесятники сплотились вокруг Таганки, читали новые стихи, входили в худсовет, по их стихам ставились спектакли. Во-вторых, внутри Таганки актеры были не просто актеры. Тогда это называлось синтетическое искусство или что-то в этом роде. Не помню уже точно, как именно эта актерская плеяда называлась, но они могли заниматься разным, в частности пластикой, серьезной цирковой пантомимой. Я сама в «Десяти днях…» заменяла Аллу Чернову, изображая огонь. Кто-то из нас писал стихи, кто-то помогал писать инсценировки для театра. Очень много было пишущих людей: и Золотухин, и Высоцкий, и Филатов, и Смехов, и многие другие. И за тридцать лет все это в нас впиталось. У нас была такая школа! Когда нет ничего за плечами, выходить на сцену трудно. А когда за плечами есть такая опора, можно экспериментировать.

– Вы сказали, что приглашали поэтов на мартовские четверги в Пушкинский. Кого из современных поэтов вы читаете, с кем общаетесь?
– Например, актер «Ленкома» Антон Шагин пишет стихи. Когда он записывал свой диск, попросил меня прочитать несколько его стихотворений. Я согласилась, потому что у него неплохие стихи… Вы знаете, нельзя сказать – это поэт. Поэт – это судьба, в первую очередь, что проверяется только временем. В искусстве редактор – время и в поэзии особенно. Поэтому даже самые модные сейчас поэты еще проверятся временем. Но есть, например, Олег Чухонцев, он начинал в шестидесятых. Кто начинал в шестидесятые, они уже проверены.

– В свою программу «Современная поэзия», которую будете читать в Доме музыки, чьи стихи возьмете?
– Поскольку это будет весной, я пока не могу сказать. У меня на столе лежат два огромных тома со стихами поэтов 2000-х годов. Есть много литературных журналов, которые мне дарят. Зоя Богуславская позвала меня в жюри фонда Вознесенского «Парабола», а там очень хороший поэт Юрий Кублановский, я с ним советуюсь: кто, по его мнению, сегодня интересен. Или, например, Лена Пастернак, которая знает многих современных литераторов, дала мне поэтическую подборку. Я сейчас пока читаю, обсуждаю с друзьями. Но выберу не от того, что кто-то модный или о ком сейчас говорят. Я выберу тех, кто в марте мне покажется… созвучным. Даже не могу подобрать слов, чтобы объяснить. Это происходит подсознательно – почему ты сегодня выбираешь то или иное стихотворение. Но каждый раз – это премьера.

– Так все-таки время не имеет значения, или все же оно – редактор?
– Трудно однозначно сказать. Что такое время, по-вашему? Это пространство или люди, которые в нем живут? С одной стороны, людей много, и они все разные, с другой – в чем-то все одинаковые…

Если говорить о времени в философском смысле, можно найти какие-то слова. А когда я говорю о своем ощущении времени, а вы о своем ощущении – это все чисто подсознательное. Еще не найдены слова, которые определяют это состояние. Во всяком случае, все соединяется: моя жизнь, мой опыт, люди, с которыми я сегодня встречаюсь или встречалась раньше. И что вижу из окна или вижу, когда гуляю где-то или куда-то еду. Это все впитывается. Вот это – время.

Надо разграничивать время как культурологическое понятие, когда вы разбиваете на периоды – время 60-х годов, 70-х, 80-х, время нулевых. Это одно. Например, как у Эрдмана в «Самоубийце»: «Что такое секунда? Тик-так. Да, тик-так. И стоит между тиком и таком стена». «Тик» – это то, что было, но и «так» – тоже уже прошло. Где оно, сегодняшнее время?  

Конфуций говорил: время стоит, бежите – вы. Это мы движемся в его протяженности. Это наша биография. Это я живу, накапливаю, что-то понимаю или не понимаю. Ошибаюсь. Исправляю. Корректирую. Встречаю. Что-то нравится, что-то не нравится и так далее. Это, собственно, каждый раз субъективное понятие. И чем оно субъективнее, тем интересней художник. Тем он убедительней. Тем он больше захватывает людей в свое пространство. А некоторые просто живут и об этом не думают. Просто живут и свой талант употребляют на что-то другое. Наш актерский талант – это все вбирать в себя, а потом из этого создавать образы и характеры.  

– В будущем году будет отмечаться столетие Юрия Любимова, вы примете участие в праздновании?
– В честь столетия Любимова мы с Анатолием Васильевым делаем спектакль, который выйдет на сцене Театра Вахтангова в конце июля в рамках Чеховского фестиваля. Это будет моноспектакль – «Старик и море». Мы уже начали эту работу – встречаемся с Васильевым, разговариваем, что-то уже проясняется над текстом.

Когда Васильев был на Таганке, мы начали с ним репетировать Беккета «Счастливые дни». Но потом с Таганкой произошло то, что произошло, и он ушел. И я ушла. А потом он пригласил меня выручить его в готовом спектакле «Дон Жуан, или Каменный гость». У него должны были быть гастроли в Париже, но актриса, которая играла, отказалась. Я люблю выручать талантливых людей, тем более, мне с ним всегда было интересно. И я с ними потом играла этот спектакль: и на гастролях, и в Москве, в «Школе драматического искусства». Мне нравилась там атмосфера.
Подобная атмосфера была в студенческом театре МГУ, когда Ролан Быков поставил там «Такую любовь». Когда коллективное творчество талантливых людей заплетается в «одну косицу», в одну идею, вот тогда что-то получается. Или ранняя Таганка: собрались молодые, талантливые и включились в коллективное творчество. Это всегда дает результат. В кино талантливые режиссеры всегда тоже собирают свою группу, даже если долго приходится ждать возможности работать. Например, когда я у Тарковского снималась, я тоже ощущала атмосферу коллективного творчества. Когда «Зеркало» снималось, то с нами был гениальный оператор Рерберг, художник Двигубский… Там все были талантливые, мы все работали на одну идею – идею Тарковского. Это очень хорошо, но очень редко встречается.  И у Васильева так было всегда. Но сейчас у него нет коллектива, поэтому нам сейчас труднее. Но уже есть музыка Мартынова и очень сложное и красивое оформление, так что талантливые люди уже собираются.

Но сейчас у меня весь месяц занят «Гоголь-центром». Каждый день репетиции у Кирилла Серебренникова – готовим Ахматову «Поэму без героя». Там будет не вся поэма, но и часть «Реквиема», и несколько стихов из «Северных элегий».  В свое время я читала «Поэму без героя» с Колобовым в «Новой опере», он был гениальным дирижером. Сам подобрал музыку и сам стоял за пультом. Потом я несколько раз делала это одна – с музыкой, которую сама подбирала. А сейчас я абсолютно подвластна эстетике «Гоголь-центра». Раз я туда пришла, я там – актриса, а не режиссер.

– Кирилл Серебренников советуется с вами во время репетиций?
– Я, конечно, могу сказать что-то, но обычно я этого никогда не делаю. Если ты начал работать с режиссером, то доверяй. Было много режиссеров в кино, да и в театре тоже, когда мне предлагали, и я понимала, что это не мое, тогда зачем мне спорить, просто надо отказаться. Но иногда – не мое, но интересно, и тогда ты абсолютно послушна. Свобода актера в отказе от каких-то предложений. А если ты уже согласился и начал работать, то уходить – это сверхнеприлично.
Хотя несколько раз я уходила, когда начинался первый съемочный день, и я понимала, что это все не по мне: и группа, и замысел, и стиль работы. Сейчас, кстати, иногда жалею, что была максималисткой. Сейчас, может, я и перешагнула бы через что-то. Иногда ты потом видишь результат, когда кто-то снялся вместо тебя в этой роли, и думаешь: «А ведь можно было бы что-то сделать». Но в юности по неопытности иногда принимала кардинальные решения.

– А сейчас поступают интересные предложения от кинорежиссеров?
– Недавно были предложения, от которых я отказалась. Причем одно очень хорошее. Мне и сценарий нравился, и режиссер, и роль... Но там надо было некрасиво умирать. Я не то что бы побоялась, а просто не люблю это. Я  не натуралист, и пришлось отказаться. Но недавно снялась у моего друга Рустама Хамдамова – сыграла Бабу-ягу в его сказке. Рустам сейчас монтирует, озвучивает, поэтому фильм пока не вышел… А роли мамушек и бабушек в сериалах мне уже перестали предлагать, потому что понимают, что я этого делать не буду.

Как-то пришел с очень хорошим сценарием один молодой режиссер, который до этого снимал только клипы и рекламу. Но роль главная и настолько хорошая, что я подумала: «Может быть, я его потяну за собой, и что-то получится». Но когда пришел продюсер, я поняла – фильма не будет. Будут просто собираться деньги под этот гениальный сценарий. И я отказалась. Много бывает причин, чтоб согласиться или отказаться.

– У Киры Муратовой в «Настройщике» вы сыграли в не свойственной для себя манере, а у Хамдамова и вовсе – Бабу-ягу. Вы явно не боитесь экспериментов.
– Я всю жизнь и занималась экспериментами. У меня нет «психологической школы русского театра», когда, например, у актера определенный типаж и он играет только определенные роли. Хотя у меня тоже сложился почему-то тип сильной волевой женщины, но я играла очень разное. Кстати, Государственную премию СССР я получила за роль потаскушки. У нее даже не было имени в картине «Бегство мистера Мак-Кинли». Мне было очень интересно, как в Георгиевском зале Кремля будут вручать премию за роль потаскушки. Но вручающий выкрутился и сказал просто – «За участие в фильме».

У меня бывали разные работы, и они все для меня – эксперименты. Даже если роль была классическая, то я все равно играла ее не так, как играли до меня. Поэтому любая роль – эксперимент. Я никогда не пользовалась своими старыми заготовками. Но актер, он и скульптор, и материал. Так или иначе, но материал – я. И от этого никуда не денешься. Я леплю из себя, и это все равно узнаваемо. Это вначале, в «Дневных звездах», когда меня заметили, говорили: «Ах, какая странная!» – а сейчас: «Слишком узнаваема». Но внутренне все равно каждая роль для меня – это всегда что-то новое. Всегда опасное.